Колокола России

gta4wt4a23tr34

Летом 1912 года Сергей Васильевич Рахманинов получил странное письмо, запечатанное в необычный темно-красный конверт. Обратного адреса и подписи на конверте не было.
Анонимных писем Сергей Васильевич не любил.

Да и кто их любит? Напишут занятому человеку: «Положите под мусорную урну полтораста рублей, или я не знаю, что с тобой сделаю!». И куда с таким письмом прикажете обращаться? Не в полицию же идти. А вдруг это не бедняк какой писал, а жулик? Конечно, жаль несчастных, а вот жуликам помогать совсем не хочется.
tydue4t3wr3qwre
Композитор нахмурился, встал из-за стола, кивком отпустил слугу и, держа в руках конверт, вышел в сад.
Был июль. Легкий ветерок трепал кроны деревьев. Вся Ивановка, в которой каждое лето отдыхал Рахманинов, была на виду. За селом начинались волнистые тамбовские поля, в полумгле зыбко туманились перелески, мягко светилась церковь с золочеными куполами.
Сергей Васильевич приближался к своему сорокалетию. По-прежнему стройный, легкий, он гордо держал коротко стриженную голову. На лице его, с крупным носом и серыми внимательными глазами, в котором было что-то татарское, блуждала улыбка.
Приближалась гроза. Внезапно налетел ураганный ветер. Порыв его был так силен, что вырвал письмо из рук и понес к пруду.
«Ну и пусть летит. Как пришло, так и ушло», — подумал композитор.
Небо нахмурилось, и стало темно, как ночью. Рахманинов решил вернуться в дом. Внезапно от кустов к пруду метнулась чья-то тень. Показалось, будто какой-то худосочный господин в цилиндре и черном фраке, изогнувшись, пытается схватить улетавшее письмо. Но какая может быть тень, когда солнца нет? Нет, это вор!
uyfi65yetwr3
Сергей Васильевич сделал было два шага вперед — и тень исчезла. Он стал поворачивать к дому — и снова кто-то, прячущийся в кустах, тенью метнулся к загадочному посланию.
С неба упали первые крупные капли. Уже не думая о том, что может промокнуть, Рахманинов кинулся к лежащему на земле письму. С какой стати он должен отдавать то, что принадлежит ему? Вдруг грянул гром, и вдали отозвался удар колокола. За ним еще и еще. Это пономарь Гаврила предупреждал окрестные деревни о надвигающейся грозе.
Сергей Васильевич поднял письмо и оглянулся. И снова ему почудилось: в сумрачной зелени, в мокрых кустах прячется человек в черном цилиндре.
Дома вымокший до нитки композитор, не переодеваясь, вскрыл красный конверт. Из него выпало три листка. На листках было длинное стихотворение, аккуратно и без помарок перепечатанное на пишущей машинке. За стихотворением следовала короткая приписка. И тоже без подписи. В приписке неизвестный просил композитора внимательно ознакомиться со стихотворением. Оно, по мнению неизвестного, было словно специально написано для Рахманинова. Сергей Васильевич стал медленно читать то, что таким странным образом попало ему в руки.
Слышишь, сани мчатся в ряд,
                                           мчатся в ряд!
Колокольчики звенят,
                              радостно томят…
Снова ударил колокол. «Ну конечно! Колокольчики, колокола! Вот о чем надобно написать! Хорошо, что я догнал конверт. А этот вор, он дело знал… Не будь письма, я бы о стихах Эдгара По и не вспомнил! Неужто кто-нибудь из братьев-композиторов про письмо прознал? Ну да ничего не попишешь. Кон-ку-рен-ция. Соперничество…», — бормотал про себя композитор.
ytd5edyde4tw4
Страшные удары грома заглушили звон колокола, они беспокоили, не давая сосредоточиться на главном. Но композитор все читал стихи, скользя глазами по бумаге, и не мог оторваться от завораживающих строк.
Слышишь воющий набат,
Словно стонет медный ад!
Это звуки в дикой муке
                   сказку ужасов творят…
И пока он так стоял, вся прошлая и будущая жизнь прошла перед Рахманиновым: вот юность — легкая, ликующая, светлая. Вот молодость, до краев наполненная любовью к музыке, к рекам, лесам, к женскому и детскому смеху. А вот и зрелость, с ее серьезной работой, путешествиями, а затем и печалью по оставленной навсегда России.
«Диких звуков несогласность
Возвещает нам опасность…» — прочел про себя композитор.
И тут стукнула рама, зазвенело разбитое стекло. Рахманинов резко обернулся к окну — и опять увидел черный цилиндр! «Ну уж нет! Ничего черным цилиндрам, этим вестникам беспорядка и бунта, не отдадим!»
gfhyesrts4trw3r3w
Сергей Васильевич схватил висевший на стене винчестер и кинулся к окну. «Пугну-ка подлеца как следует!»
Раздался выстрел. И тут же жалобно заскулила во дворе чья-то чужая собака.
 — Савелий! — крикнул Сергей Васильевич. — Проверь, что там за собака во дворе визжит!
 — Никакой собаки во дворе, ваша милость, нет. Уползла-с! — отрапортовал через пять минут запыхавшийся Савелий. — А кровь-то и вправду осталась. Да и шерсти, шерсти-то! Цельных пять клочков насчитал!
«Так вот кто к нам в гости пожаловал… Посланец ада! — с невольным страхом подумал композитор. — Вот кому колокольный звон не по нраву!»
И Сергей Васильевич, бледный, решительный, в сопровождении слуги выбежал во двор.
Но собаки, конечно, и след простыл. Зловещая тень в цилиндре тоже пропала. Да и гроза, прорвавшая небо над Ивановкой и Тамбовом, ушла на юг, к Дикому Полю.
Композитор снова сидел за столом и размышлял, постукивая пальцем по красному конверту. «Что ж! Будем бить в колокола! Будем сочинять и исполнять музыку, будем писать и читать вслух стихи, покуда эта темная сила не исчезнет. Да и вообще! Не кажется ли вам, господа, что настоящие композиторы и поэты — это и есть колокола России?»
ge5y5y34t43
А колокола вдали все гудели. Они отгоняли грозу, но одновременно и возвещали «неслыханные перемены, невиданные мятежи». Но Рахманинов был спокоен: и колокола Эдгара По, и колокола России ни нечистая, ни какая другая сила отнять у него не могла. Ведь никто не может отнять то, что звучит внутри.