📝 Баркарола

Баркарола

Грустный человек с бородой и светлыми волосами стоит у раскрытого рояля. В его откинутой крышке он видит тусклые блики. На зеркальной поверхности отражается пламя чуть косо вставленных свечей, но грустному человеку, знаменитому на весь мир композитору Чайковскому📝 Баркарола, кажется, что перед ним проходит вся его жизнь. Вот заплескалось перед ним море, он увидел золотого льва, лагуны.


И Петр Ильич вспомнил, как оказался в Италии, в прекрасной Венеции. Он тогда не просто уехал, а убежал от житейских неурядиц, докучливых друзей. Убежал, втайне надеясь: «Вдруг здесь, в Венеции, придут новые образы и мысли? Ведь вот уже и середина жизни, а как мало сделано!..»
Баркарола
Но как только он оказался в Венеции, затосковал по России. Так всегда с ним случалось. Едва останется за спиной последний полосатый столб границы, подкатывают к сердцу печаль и тоска. Тут же вспомнятся и зимняя сказочная Москва, и пушистые снега, и лютые крещенские морозы…
Но что поделаешь? Теперь по правую руку вместо снега — серые дома. По левую — красно-кирпичные. А впереди и позади — то морская вода, то вода каналов. Темно-зеленая, маслянистая, дрожащая в отсветах газовых фонарей… Словом — скука!
Баркарола
Но ведь Петр Ильич в Италию не скучать приехал. И он решил пройтись по Венеции. Но тут и улиц-то настоящих нет! Одни каналы. Значит, «гулять» по ним можно только в лодке. Они здесь гондолами называются. У них острый загнутый нос и красивая резная корма.
Вот такую гондолу недалеко от своей гостиницы Петр Ильич и нанял. И удобно устроился под навесом. А гондольер со своим тяжелым веслом поместился позади пассажира.
Баркарола
Гондольер напевает, радуясь чему-то. Лодка скользит по воде, и Петр Ильич смотрит по сторонам. Попетляв по каналам, обогнув высокую колонну с крылатым львом, гондола выплыла в море. И здесь песня гондольера стала меняться. Из задумчивой баркаролы, какую поют все гондольеры Венеции, она стала превращаться в какую-то разбойничью песню. Петр Ильич оглянулся и посмотрел на гондольера внимательней: батюшки-светы: корсар!
Баркарола
Настоящий морской разбойник и душегуб! Со лба свисает красная повязка. Глаза смоляные, жуткие. В правом ухе болтается серьга! Петр Ильич не слишком прислушивался к тому, о чем поет гондольер, но зато теперь стал слушать внимательно. Тем более, что по-итальянски он знал. А гондольер, думая, что иностранец ничего не понимает, гребет себе и поет. И поет не просто песню, а как бы целую историю складывает. О том, как полюбил лодочник Джакомо девушку Марию. Как захотел богатый судовладелец Труффалони отнять ее у лодочника. И как поклялся гондольер отомстить судовладельцу, а Марию вернуть. Но что сделаешь в этом позеленевшем от сырости городе без денег? И чтобы их добыть, остается одно — украсть. Но рядом с ним живут одни бедняки. А время не ждет! Еще немного, и его любимая Мария достанется старому, сморщенному Труффалони! Но сегодня Бог, видно, смилостивился над Джакомо. Послал ему богатого иностранца. Иностранца жаль немного, у него доброе лицо. Однако его одежда и золотые часы с цепочкой стоят больших денег… И Джакомо решился — сегодня или никогда!
Гондольер пел и пел. Сгущались сумерки, и лодка, сделав круг, возвращалась в город.
«Бежать! — думал потрясенный услышанным Петр Ильич. — Бежать! Но не здесь же, не в море, а где-нибудь во тьме городских каналов!»
Движения гондольера все резче и нетерпеливее. Он уже не поет свою песню, и его молчание кажется зловещим.
«Нужно решаться, пока не поздно…» — подумал Петр Ильич, когда в воде блеснули отражения газовых фонарей. И едва гондола стала поворачивать в один из узких отводных каналов, как Петр Ильич внезапно подался чуть вперед и перевалил через высокий борт лодки… Вода обожгла, все завертелось у него перед глазами. А затем что-то тяжелое и страшное с шумом и звоном обрушилось на него. На мгновение он потерял сознание. А очнувшись, прямо над собой увидел злобное лицо гондольера.
Баркарола
 — Руссо диаволо! — рычал тот, расстегивая сюртук композитора, которого он вытащил из воды.
 — Руссо диаволо!..
Но тут где-то рядом раздался резкий и властный окрик:
 — Эй, на гондоле! Что у вас там происходит? Я капитан Симпсон. Отвечайте!
С берега кричали дважды — по-английски и по-итальянски. А затем послышалось щелканье курков. И руки гондольера сразу обмякли, а лицо отдалилось.
«Я спасен», — подумал Петр Ильич, и сознание снова его покинуло…
В гостиницу Чайковский вернулся поздно. Обеспокоенный хозяин, увидев бледное лицо и мокрую одежду гостя, всплеснул руками:
 — Ах, синьор Пьетро! Что с вами?
 — Ничего особенного, — хрипловато отозвался Петр Ильич и велел поскорее подавать ужин.
А после ужина пришли шарманщики — отец с дочерью. И попросили позволения исполнить несколько песен для знатного иностранца. Шарманка была плохонькая и старая. Ручка ее вертелась с трудом.
«После песни гондольера мне не хватает только песни шарманщика!» — с горькой усмешкой подумал композитор.
Но прогонять бедняков не стал. И они, устроившись посреди гостиничного двора, завели тихую нескончаемую песню.
Петр Ильич сидел перед окном и думал. Думал о том, что и здесь, в Италии, не найти ему вдохновения. А может, не мы, а оно нас находит? Да и на что оно похоже? Не на эту ли венецианскую башенку?
Баркарола
Но ведь башенку с собой не возьмешь! Не возьмешь и Венецию, а вот музыку — ее взять можно. Вот эту медленную, набегающую волной песню, которую поют под окном шарманщики. Взять и ту баркаролу, что пел морской разбойник. И в путь! Прощай Венеция! Каналы, золотой лев и крылатые лошади на соборе святого Марка — и вы прощайте! Может, в пути придет к нему вдохновение — и зазвучит наконец собственная, никем и никогда не слышанная музыка. Схлынет грусть и ляжет на нотную бумагу все то, что случилось здесь, в Италии…
Вот о чем вспомнилось Петру Ильичу, когда он стоял у раскрытого рояля.